Роман Спайс, вторая глава
Вторая глава романа Спайс.
"...Здесь исправительных учреждений гораздо больше, чем кинотеатров. Здесь каждый второй мужчина, либо зэк, либо «химик», либо только что откинулся, либо папа его присланный при Сталине в Сибирь, либо, что реже, при Брежневе за большим рублем в Сибирь приехавши. В общем, проблем с генетикой хватает. Дети рождаются и начинают разговаривать не иначе как по фене. «Жуда», «Шило» и «Сявка» - вот первые слова, которые произносят дети нашего города. «Жуда», например, означает «горе». «Шило» - «полный пиздец», «Сявка» - значит «ничтожество». Процентов шестьдесят-семьдесят детей нашего города начинают говорить словом: «Жуда». Ходили слухи, что первое слово, которое произнес после рождения Длинный было «Говнобак». Но это только слухи..."
"...когда кто-то, значительно старше или на десять-пятнадцать лет младше меня, говорит о своем поколении, как о «потерянном» - я в глубине души смеюсь. Потому что, если называть их поколения «потерянными», то мое поколение просто тупо «убитое». Мёртвое. Я представитель МЁРТВОГО или всё-таки точнее УБИТОГО поколения. Поколения принявшего в 80-90-хх волю за свободу. Поколения, у которого были пиво «Балтика №9», спирт «Роял», секс, наркотики, СПИД, русский рок-н-ролл и две чеченских войны. Поколение, которое имеет полное право на обсценную лексику. Это мое, блядь, на хуй, ни в пизду, ни в красную армию, убитое поколение. И идите вы все на хуй – как пел первый кумир моего поколения Егор Летов. Стоп, простите, отвлекся. Будем считать последнее грубой авторской ремаркой. ЗПТ..."
Роман ЧЕЛОВЕК-ПРУЖИНА.
Сердце, Глава первая
Не попадая в такт с секундной стрелкой на его больших наручных часах, оно неровно билось. Сжималось и разжималось. Сокращалось и набухало.
Он держал свое большое окровавленное сердце на ладони. Кровь медленно капала на вспаханную взрывами чёрную землю. Было невыносимо больно. И – запах. Молочный запах плоти и крови.
Человеческое сердце на самом деле не имеет никакого отношения ни к душе, ни к любви, ни к какому-нибудь другому чувству. Думал он. Это просто кусок жесткого, трепетного мяса. Мышечная ткань. Бездушная плоть. Безумная боль. Ни дух, ни суть, ни Бог. И чертовски больно.
Минута сменяла другую. Целая вечность. Принято думать, что, перед глазами умирающего пробегает прожитая жизнь. Кадр за кадром. Рваным монтажом. Самые важные значимые эпизоды. Но перед его глазами сейчас ничего не бежало. Он не переживал. Он всегда умел держать себя в руках, был нелюдимым, молчаливым и особо ни за что не переживал. По крайней мере, так казалось окружающим. Его считали холодным, угрюмым, равнодушным.
- Джон, ты у меня такой жестокосердный, – сказала однажды мама, когда показывала трехмерные фотографии своего нового бойфренда, продюсера по имени Саша.
От фотографий с милым, обаятельным, всегда улыбающимся Сашей, Джон быстро отвлекся и стал наблюдать, как комар-долгоножка тупо бьется о стекло окна, пытаясь выбраться на волю, вылететь на воздух. Видимо, комар видел солнце, деревья, кусты, листья, но до его комариного сознания не доходило, что он бьется о стекло. Он, глупый, никак не мог догадаться подняться чуть-чуть повыше, туда, где открыта форточка. Туда, где свобода и свежий ветер. Так же многие люди – в поисках счастья и благополучия долбятся не туда, куда нужно. Долбятся, покуда не теряют силы и не умирают по эту сторону стекла. После чего их дети начинают такую же жизнь: видят солнце, кусты, деревья, листья, видят свободу и тупо долбятся о стекло, не предполагая, что там – чуть выше – наверху открыта форточка. Там – чуть выше – свобода, ради которой все эти удары лбом о стекло. Это парадоксально, но далеко не всем дано додуматься, что есть форточка. Далеко не всем. Многие смиряются, садятся на стекло и ждут смерти, тихо причитая, мол, невезучий я человек, мол, мне и тут хорошо. А в уши ему вливают пословицы: всяк сверчок знай свой шесток, где родился там и сгодился.
- Почему ты не купишь москитную сетку? – спросила мама.
Но комар-долгоножка был не из слабых. Он не терял надежду. Хотя временами останавливался, присаживался на стекло.
- Может, жизнь бесполезна, мам? – не слушая ее, спросил он, не отрывая глаз от комара.
Мама помрачнела, перевела взгляд с окна на сына:
- Почему, Джон?
И не дождавшись ответа, вздохнула и добавила:
- Глупый мальчишка!
Мальчишке было под сорок.
Сергей Решетников